У нас вы можете скачать книгу Иван Ильин. Собрание сочинений. Аксиомы религиозного опыта. Исследование. Том 1 Иван Ильин в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Она не дает личному духу самоутвердиться — ни в вере, ни в неверии. Она приучает человека цепляться за первые импонирующие чужие слова, за чужую веру или чужое безверие, она оставляет ему единственную возможность — полагаться на других в важнейших вопросах и драгоценнейших основах жизни.

Следовательно, она не строит личный дух, а превращает его в трагикомический придаток чужих словоизъявлений ибо за этими словоизъявлениями может не скрываться никакой подлинной духовности, что мы и видим во многих сектах и ересях. Вот почему пребывание в религиозной гетерономии неверно и противодуховно. Там, где дух не способен к самостоянию и самостоятельности — он сокращает свой огонь и гаснет: Человек, не утверждающий сам свою религиозную веру, — не утверждает глубочайший корень своей лично-духовной жизни.

Состояние слепой зависимости от других и беспомощного подчинения им, и притом в сфере важнейшей и драгоценнейшей, повреждает в нем чувство собственного духовного достоинства и расшатывает в нем уважение к самому себе. Религия не есть попрание духа властными людьми Она не сводится к слепому приятию, навязанному извне. Религия не может и не должна внушать человеку слепоту в вопросах духа и веры Этот путь ведет не к воспитанию, а к повреждению человеческой души.

Это не путь религиозного окрыления, а путь застращивания, бескрылости и отмирания. Он ведет не к вере, а к суеверию, — или же к неверию. Настоящая вера есть источник живой, духовной силы для человека.

Но гетерономное верование утрачивает это свойство. Отказ от автономии, согласие раз навсегда слепо верить чужим словам и с чужих слов, есть уже проявление слабости. Гетерономно верующий живет не сам и не из себя; он подобен паразитарному растению, ибо он как бы паразитирует на чужом духе, а, может быть, совсем и не на духе, а всего на чужих симуляциях духовности.

Строго говоря, он сам — не ведет религиозной жизни, ибо она есть жизнь самостоятельного и самодеятельного духа; а его религиозность слепо пассивна и подрывает сама себя своею формою. Я исследую религиозность не как явление исторической полезности, временной прочности, политической целесообразности и организационной силы, а как состояние духовное, духовно верное, достойное и драгоценное, как состояние, Бога восприемлющее и к Богу приближающее, как состояние не землю устрояющее, а небесное в земном созидающее Царство Божие!

Дурного человека полезно бывает постращать; значит ли это, что надо строить религию на страхе? Бывает полезно отвечать на человеческий произвол и разнуздание — запретом и подавлением; значит ли это, что религию надо созидать на запрещении и подавлении? Человеку не легко быть духом и растить в себе подлинную т. Можно ли сделать отсюда вывод, что человека надо избавить от этого трудного дела и обречь его религиозность на гетерономное массовое внушение, закрепленное страхом и казнями?

Автономная религиозность труднее, но и выше, духовно-могущественнее и окрыленнее, чем гетерономная; поэтому ее труднее создать, возрастить и укрепить. Из того, что человеку в раннем детстве трудно дается самостоятельное хождение, нельзя делать тот вывод, что он совсем неспособен к такому хождению и не нуждается в нем, и что надо запретить ему хождение навсегда. Учение живописи начинается со срисовывания; позволительно ли на этом основании запретить человеку самостоятельное созерцание и композицию?

Дети учат наизусть стихи великих поэтов; не объявить ли это единственной дозволенной формой поэзии и не подавить ли раз навсегда самостоятельное поэтическое созерцание и творчество? И так во всем. Спасение от такого толкования и от такой практики состоит в том, что религиозная гетерономия духовно-метафизически не осуществима: Человек может выработать в себе робкое и покорное самочувствие слепо верящего; он может даже уверовать в обязательность религиозной гетерономии.

Но это самочувствие и эта уверенность не выразят объективной природы его духа. Но в силу своей духовной природы он сохранит свою автономность, то есть свою способность, свое призвание и свое естественное право на самоопределение. Эта способность, отвергнутая и неукрепленная, не угаснет никогда от простого непользования ею, что и обнаружилось в эпоху реформации: Достаточно гетерономно-верующему взалкать по автономии, почувствовать свое право, утвердить его и мужественно приступить к обновлению жизни — и гетерономия тем самым отпадает.

Это, конечно, не означает, что новоосвободившийся сумеет тотчас же утвердить себя на надлежащей высоте, как по форме веры, так и по ее содержанию, — ибо человек нуждается в дисциплине, в умении и в силе, в чувстве ответственности и в созерцании, а гетерономный строй все это подавлял и расшатывал; поэтому выход из гетерономии может создать явление беспредметной, или противопредметной, произвольно фантазирующей, разрушительной или разнузданной, словом больной автономии… И тем не менее каждый верующий имеет неотъемлемое, естественное право и священное призвание утвердить свою религиозность на автономии.

Осуществление может субъективно не удаться; оно может повести к ошибкам, к несчастьям и к разложению; возможен даже возврат к гетерономии — прежней или новосозданной. Может даже возникнуть вопрос о том, следует ли признавать гетерономное верование — религиозным состоянием человека, или нет? А между тем достаточно правильно поставить вопрос для того, чтобы ответ явился в порядке самоочевидности.

Но если мое верование неосуществимо без моего свободного участия в нем, без моего доброго согласия на него, без моего самоличного присутствия в нем, то порядок автономии признан. Напрасно было бы выдвигать против этого указания на Божию Благодать, способную даровать верующему — веру. Ибо разумеемая мною гетерономия имеет в виду не Бога, а человеков; и вера по Благодати будет всегда автономной, и тогда, когда Благодать ниспослана не непосредственно, а через труды, подвиги и учение Церкви или других людей.

То, что Благодать дарует, есть свободное обращение человеческого духа к Богу. Богу нужна человечески недосягаемая и невынудимая глубина личного духа и сердца: Правильно понятая религиозная автономия не только не отрицает Благодати и ее действия, но полагает ее единственным источником Откровения и взывает к ней. Истинная автономия есть не что иное, как молитва о Благодати и об Откровении.

Именно поэтому в религии необходима свободная молитва человека. Возможно ли уверовать по предписанию? Возможно ли перестать веровать по чужому повелению? Здесь спросить — значит ответить, нет, невозможно. Можно побудить человека страхом, голодом, лишениями — скрывать свою веру и умалчивать о своем неверии. Можно взрастить целое поколение вне традиций веры и вне церковно-культивируемого религиозного опыта Можно преследовать, мучить и убивать за оказательство веры.

Но скрывающий свою веру не перестает быть верующим. Лишенный церковной культуры, не лишается тем самым иных источников Благодати, откровения и богоиспытания, и внутренних и внешних. Не оказывающий своей веры — не отрекается от нее и не угашает ее.

Можно принудить к сказательству, к изъявлению, к внешнему совершению обряда; но нельзя принудить к оказательству, исполненному религиозного приятия; а оказательство, не исполненное автономной веры, — есть пустая, во всяком случае лицемерная, а может быть, даже и кощунственная видимость религии.

Но уверяющее одного — может не уверить другого; удостоверяющее другого — может не удостоверить третьего. Не удостоверившийся же сам — не верует. Каждый человек имеет естественное право веровать в добровольно приятое и не веровать в свободно-отвергнутое; умалить или погасить это право нельзя, можно только посягать на него.

Как вера, так и неверие — духовно невынудимы. Однако это возможно, и все стойкие мученики за веру доказали это на деле много раз: Итак, религиозный опыт и религиозное верование свободны по самому естеству своему и отстаивают себя и свою свободу, когда надо, даже до смерти. Она должна вестись не только как борьба за свободу веры, но и как борьба за свободу ее проявления, исповедания и церковного оказательства.

И каждому исповеданию, которое сумеет доказать духовность своего искания, своей веры и своего церковного делания, должна быть общественно и государственно гарантирована подобающая ему свобода. Предписанная или навязанная вера есть мнимая вера, ибо религиозный опыт человека основывается на свободном созерцании и признании. Религиозная свобода не есть свобода одного человека или одного исповедания; она освобождает всех людей и все исповедания.

Она отрицает вообще право человека навязывать другим, совращая их, или вынуждать у других — как веру, так и неверие. Никто не имеет права заставлять других веровать во что-нибудь; но именно в силу этого никто не имеет права заставлять других не верить во что-либо определенное, или же не верить ни во что. И тот, кто в борьбе с воинствующей и гонящей церковью настаивает на своем священном праве верить иначе, или не верить совсем, — не имеет никаких оснований, достигнув власти, начинать воинствующее гонение на тех, кто верует вообще, или верует иначе.

Да, право на веру предполагает и право на неверие; свобода видения — есть свобода увидеть и не увидеть; а увидев, — принять и не принять; а приняв, — исповедовать вслух и не исповедовать.

Только право на невидение дает настоящую свободу видения. Не видящий Бога достоин сожаления и любовной помощи, ибо он пребывает в темноте. Но заставить его узреть и принять Бога невозможно. Узреть и принять Бога он может только свободно, лично и самостоятельно.

Нельзя запрещать религиозную темноту, слепоту, немощь, тупость или бездарность. Нелепо наказывать того, кто религиозно слеп, хотя столь же нелепо доверять ему такие общественные функции и обязанности, которые предполагают в человеке религиозную зрячесть и веру. Постыдно и нелепо заставлять неверующего человека притворяться видящим и верующим Религиозное видение — невынудимо. Можно и должно помогать невидящему, чтобы он стал видящим. Кто гонит религиозного слепца, тот пытается принудить его — или к религиозному прозрению, или к религиозному притворству: Но тот, кто гонит верующего за его веру, тот отрицает религиозную свободу вообще, не только применительно к другим, но и применительно к самому себе.

Он лишает и самого себя права на свободу и должен готовиться к тому, что меч гонения и искоренения падет на его собственную голову: Это посягательство стремится не опровергнуть веруемое содержание, а удушить человеческую религиозность. Это удается ему у маловерующих то есть в сущности — у неверующих, еще не уверовавших, или уже утративших веру ; но у верующих — никогда… Отсюда возникают своеобразные последствия: Чем больше трудностей преодолевает верующий, тем укорененнее становится его религиозность.

Сильные отбираются духовно, очищаются, закаляются в огне, смыкают свои ряды и образуют подлинную, апостольски подготовленную и призванную религиозную общину. Это есть и доныне психологический и исторический факт. Но призвание всякой веры состоит в том, чтобы стать лично принятой, самостоятельной и свободно укорененной автономной верой.

Ибо автономная вера, к которой всегда стремились все великие подвижники, пустынники и молитвенники, — при прочих равных условиях выше гетерономной. Поэтому всякая власть, — церковная или государственная, конфессионально-связанная или безбожная, — совершает величайшую, духовную и культурную ошибку, пытаясь втиснуть религиозную жизнь людей в форму принудительную, — все равно, в принудительное вероисповедание, или в принудительное безбожие.

Всякое религиозное принуждение, — даже принуждение к истинной вере, — повреждает духовность человека и умаляет силу, искренность и цельность его веры. Оно как бы разбивает тот сосуд, в который вливает свое вино; а сосуд, не способный держать доверенное ему вино, есть ненадежный и негодный сосуд. Гонение во всех случаях и при всех положениях ведет к подрыву и ослаблению самой преследующей власти, ибо оно закаляет непокорных, делая их врагами, и деморализует покорных, делая их рабами.

Нелепо строить церковь на врагах и на рабах. Погибельно утверждать государство на враждебном и на рабьем правосознании. И государство, состоящее из такой черни, лишено внутренней, духовной спайки и верности: Вот почему всякая церковь, чтобы жить и крепнуть, должна культивировать свободный и лично-самостоятельный религиозный опыт, воспитывая его в своих приверженцах и предоставляя такую же свободу своим противникам, как имеющим однажды в будущем свободно принять ее веру.

Доброму винохозяину нужны не разбитые, но цельные кратеры. Истинному пастырю необходимы души искренние, цельные, бесстрашные, свободные и сильные. А автономно и искренно неверующий ближе к религиозному прозрению, чем гонимый безбожник и преследуемый до ожесточения невер. Таков смысл религиозной автономии. Живой и глубокий смысл религии состоит в том, что человек сам свободно, добровольно, искренне и цельно обращается к Богу. Именно это нужно человеку. И именно это и только это нужно Богу.

Это есть то, чего каждый из нас должен желать для себя, для своих детей и всех остальных со-человеков. Но именно в этом и состоит сущность религиозной автономии. Можно было бы придать этому суждению самую острую форму: Эго не значит, что автономность есть единственная мера религиозности. Она не есть мера истинности содержания, но только мера духовности акта см.

Однако и в качестве такой меры она не единственна: Субъективность, духовность и автономность суть как бы условия вхождения в религию, как бы первые вводящие колонны храма. Их не следует переоценивать: Согласно этому соотношение между автономией и гетерономией может быть определено так.

Тот, кто практикует и отстаивает гетерономию, тот признает автономию несущественной или ненужной. И наоборот, кто настаивает на автономии, тот признает гетерономию искажающей и нежелательной. Ибо если автономия веры составляет существенную черту подлинного духовно-религиозного акта, то гетерономия делает религиозность человека состоянием не-духовным: Исторически и психологически следует отметить весьма распространенный факт: Если они остаются при этой форме верования, то религия духа остается недоступной им по акту.

Они как бы осуждены на то, чтобы пожизненно пребывать в состоянии религиозного малолетства: Весьма возможно, что они не только не понимают своей право-лишенности ибо духовная автономия есть неотъемлемое естественное право человека , но и не замечают ее. Мало того, многие из них считают, что гетерономия и есть необходимая, подлинная форма религиозности, так, что всякое покушение на автономию духа или религии есть начало заблуждения ереси, греха и погибели.

Это воззрение может исповедоваться и самим церковным авторитетом и навязываться верующим, как единственно истинное: Эта доктрина правила умами в течение столетий и стоила множеству людей жизни. Но есть и другая возможность. Она состоит в том, что человек все время пытается самодеятельно восприять, осмыслить и цельно усвоить то, что ему предлагает авторитет в порядке гетерономии.

Известная часть преподаваемого поддается этому усвоению; другая часть — может быть, не поддается. Усвоенное становится содержанием его автономного верования: Грань этого деления не постоянна; наоборот, она подвижна и изменчива. У людей религиозно-живых и активных — она всю жизнь отодвигается все дальше и дальше: Напротив, у людей религиозно мертвенных и пассивных эта граница может быть очень тесной, раз навсегда установившейся: Такие люди могут составлять большинство среди членов церкви; их слепое усердие может принимать характер фанатический и ненавистный; оно может приводить к церковному террору, к личным и массовым преследованиям, что мы и видим в истории.

Гетерономно-верующий часто не переносит автономно-верующего и притом потому, что смутно чувствует превосходство этого последнего в деле свободы, цельности и искренности. История показывает нам, что эти факты могут отравлять большие церковные организации на многие века и составлять чуть ли не главный заряд церковно-религиозного усердия и пафоса. Установим еще раз, что автономия совсем не состоит в произвольном изобретении каждым отдельным человеком своей собственной религии: Автономия отнюдь не исключает научения; она требует только свободного самостоятельного усвоения.

Дело не в оригинальной химере, как она предносится тщеславным и честолюбивым фантазерам; а в самостоятельном и искренне-цельном усвоении божественного откровения. Это можно выразить так, что автономная религиозность не исключает того, что по происхождению своему она может быть социально гетерономной.

Но великая и неотъемлемая задача всякого гетерономного научения состоит в том, чтобы передать его людям для свободного и самостоятельного автономного усвоения, добиваться его, настаивать на нем, ценить его, как необходимую и священную форму религиозности. Психологически и исторически говоря, верование может быть пробуждено в душе человеческой без ее самостоятельности и самодеятельности.

Религиозное воспитание без этого просто невозможно. Но подобно тому, как ребенка учат ходить для того, чтобы он начал ходить самостоятельно; и подобно тому, как задача всякого воспитания состоит в том, чтобы уступить свое место самовоспитанию воспитанника, — так задача религиозного воспитания в том, чтобы научить верующего автономной вере, чтобы указать ему путь к свободному и самостоятельному усвоению и убедить его в необходимости и драгоценности религиозной самодеятельности.

Необходимо воспитывать человека к свободе: Можно только помочь ему освободить себя. Нельзя получить свободу от другого. Можно только добыть ее внутренне самому для себя. Внешне освобожденный может оказаться неспособным к свободе: Свобода есть прежде всего внутреннее, духовное искусство. И воспитывать человека значит вводить его в это искусство, приучать к нему, наставлять в нем, учить его осуществлению и наслаждению им.

Так и религиозный опыт есть искусство духовной свободы. Поэтому необходимо воспитывать детей к религиозному самостоянию отнюдь не к религиозному фантазерству или изобретательству — см. Возможно и необходимо свободное усвоение откровения, писания и предания.

Дитя не может покрыть автономным опытом и созерцанием все, даруемое ему, содержание Закона Божия; но свободное проникновение его в сердце ребенка должно начинаться немедленно, с первой молитвы, произносимой им в кроватке.

Можно было бы сказать, что свобода сердечного созерцания должна стоять на страже уже у детской колыбели. Детское чувствилище должно вовлекаться с самого начала во все религиозные содержания жизни. Гетерономия в детстве — неизбежна; но она должна быть пропитана духом автономии.

Поэтому биографически человеку неизбежно начинать с научения и доверия к научающему: Но этот период авторитарной веры должен быть насколько возможно краток: Вера во Христа должна начинаться с любви ко Христу и созерцания Христа; только на этом фундаменте догмат о Христе будет воспринят подлинно и удержан несоблазненно.

Духовное задание всякого верующего состоит в том, чтобы придать себе самостояние в своей религиозности. Это может делать или тот, кто пытается насаждать религию не с духовным мерилом достоинства, истинности и искренности, но с бытовой меркой полезности и с желанием властвовать. Ибо, если религиозность есть служебное средство для целей власти и покорности, для порядка церковного и государственного, для организации и цивилизации, то почему же ей не быть гетерономной?

Особенно, если принять во внимание, что гетерономная религиозность вырастает в атмосфере сердечной мертвости и духовной слепоты, пассивности, покорности, страха, привычки, инерции и механической традиции ибо органическая традиция будет уже свободном и автономной — И. Человек, приученный к слепому, духовно-некритическому доверию, к авторитарному мышлению и верованию, к жизненному движению по равнодействующей, слагающейся из личных недуховных страстей и сторонних приказаний; человек, не приводящий в движение собственной духовной глубины и неспособный к этому вследствие всежизненного уклонения от нее — уподобляется слепому орудию, которым другие, новые люди могут воспользоваться для других, противоположных целей.

Топор, полезный в руках дровосека, может попасть и в руки палача. Скрипка может исполнить гимн, но из нее можно извлечь и дьявольские звуки Полезное научение может смениться лукавым наущением и увлечь за собой пассивного человека в массу, привыкшую к покорности Поэтому судьба религиозной гетерономии в том, что она подготовляет безбожную гетерономию. Фанатизм веры вырабатывал столетиями ту душевную установку и те организационные приемы, которыми затем, в наши дни, воспользовался фанатизм безверия.

Он должен носить в самом себе весь тот духовно-религиозный заряд, который необходим ему, чтобы справиться со всяким страхом, искушением и соблазном Нет этого — и всякий страх сломит его, всякое искушение будет ему не по силам, всякий соблазн уведет его на кривые пути. И в этом приговор для гетерономии. Так, прежде всего, возможен ли и допустим ли добровольный отказ человека от религиозной автономии? Психологически такая возможность встречается нередко: Отсюда возникает преимущественное доверие к чужим силам и склонность благоговеть перед духовным искусством других, полагаться на их может быть, мнимое видение и переносить в них центр своего самоутверждения.

Как уже указано, автономная религиозность есть бремя, к несению которого человеческая душа должна быть воспитана и подготовлена; другие психологически понятные мотивы, — как, например, страх смерти, повышенное чувство собственной греховности, сила личных страстей, духовная неуравновешенность, личная неудовлетворенность в жизни, — обостряют это состояние.

Религиозное блуждание, остающееся бесплодным, и житейские падения, дающие злые плоды — создают чувство полной беспомощности, неверие в свои силы и отчаяние, и порождают жажду прочного пристанища — приобретаемого любой ценой, или попросту жажду духовной слепоты и сердечного порабощения. Такое автономное угашение своей религиозной автономии — искажает самую сущность религиозного акта, но не уничтожает автономии личного духа.

Отказывающийся есть дух, изнемогший в самовоспитании и самостроительстве. Но от акта избрания он все-таки не ушел. Избрать воруемое содержание он не сумел и волю к такому избранию он потерял. Однако он не стал верить во все, кто бы что бы ни сказал, и не стал делать все, кто бы что бы ни приказал: Выбор был все равно неминуем. И в результате слагается парадоксальное положение: На основании чего же, по каким же признакам он изберет себе свой гетерономный авторитет?

Здесь есть две возможности: И если в первом случае он правильно осуществил свою религиозную автономию, то во втором случае он осуществил ее по духовной беспомощности, в силу случайного тяготения, или массовой суггестии, или житейской полезности, личной идиосинкразии или личного вожделения. Возможно, что он случайно изберет путь самой истины, но возможно и гораздо вероятнее как раз обратное: Так или иначе, но изнемогающему духу не дано погасить совсем свою автономию; ему дано только отдать ее на жертву случаю или соблазну.

Ибо случайное, произвольное, неосновательное, беспредметное, беспочвенное, или прямо дурное и погибельное наполнение автономии есть не отказ от нее, а осуществление ее. И она действительно не угасает, а сохраняет значение неотъемлемого и неугасимого естественного права. Человек начинает жить так, как если бы он утратил свою религиозную автономию; в действительности же он осуществляет ее слепо и недостойно.

Он сохраняет ее, но живет в субъективной установке гетерономии; и эта гетерономная установка, практически усвоенная его самочувствием, влечет за собой все дурные последствия, присущие религиозной гетерономии.

Из всего этого явствует, что необходимо различать: Право духа на свободу верования — неистребимо и неугасимо: Естественное право не подлежит человеческому произволу, не приемлет отречения, не знает угашающей давности Но человек может в течение всей своей жизни ни разу не вспомнить об этом священном праве свободного боговосприятия, не знать о нем, не ценить его, не пользоваться им и вследствие непользования психологически утратить способность к пользованию им.

Это обращение от гетерономии к автономии может осуществиться и без всякого конфликта или кризиса. Достаточно того, чтобы человек внутренне, про себя, попытался воспринять преподанное ему религиозное содержание свободным сердцем и наполнить его из сердца творческим созерцанием — и начнется переход от гетерономии к автономии.

Он быстро почувствует то глубокое обновление, которое совершается в нем: На этом пути гетерономия может быть постепенно преодолена, и человек найдет доступ к настоящему свободному религиозному верованию. Это освобождение будет, однако, весьма затруднено, если гетерономное состояние успело повредить его религиозный акт, приучив его к условному приятию или совсем отучив его от личной религиозной активности. В первом случае человек под давлением религиозного авторитета, а может быть, и религиозного террора, вступает на путь внутреннего компромисса: Последствия этого компромисса являются религиозно-разрушительными.

Прежде всего, человек утрачивает религиозную цельность. В нем возникают две различные религиозные личности: Он живет то в одной, то в другой, теряя себя во внешней лжи и не обретая себя во внутренней полуправде; и ни одна из этих полуличностеи не является ни верующей, ни религиозной. Тем самым он утрачивает и религиозную искренность, выступая прямым симулянтом вовне и не находя в своей замкнутой жизни, ни ясности в самоопределении, ни силы бытия см.

И в то же время он вырабатывает в себе такое отношение к веруемому содержанию, которое может быть полезно в бытовой жизни и уместно в школе, но совершенно не уместно в религии.

Религиозное приятие есть безусловное и окончательное. Но веровать, значит принимать нечто как безусловную и сущую истину, ибо сила верования вливается в веруемое окончательно и, если впоследствии обнаруживается неокончательность, то она является для верующего всегда непредвиденным кризисом. Религия не слагается из предположений и гипотез; ее истины не проверяются житейской целесообразностью и не измеряются временной полезностью.

Поэтому компромисс вынужденного, условного приятия разрушает самую основную природу религиозного акта: Именно это и переживает современное человечество.

Но хуже всего то, что длительный режим гетерономии может вообще отучить людей от личной религиозной активности. Религиозная гетерономия требует, чтобы человек принял заранее, целиком, все то, что ему преподано от религиозного авторитета.

Но принять все, заранее и сразу значит совсем погасить жизнь самостоятельного искания, созерцания и приятия.

Такое слепое преклонение перед человеческим авторитетом равносильно религиозному самоопустошению. Что бы ни преподал авторитет, хотя бы даже самую богооткровенную истину, — в душе гетерономно-верующего оказывается поврежденным и обессиленным самый акт самостоятельного приятия, творческого и искреннего наполнения.

Ибо настоящая религия состоит не в подавлении человеческой личности преподанным научением, а в пробуждении, очищении, углублении и освобождении верующей души силой Откровения. Гетерономное понимание религии представляет себе неверно, — механически и мертвенно, — самое главное в религиозном опыте: Самое большее, чего достигает гетерономная религия, это согласие человека подвергнуть самого себя внутреннему принуждению.

Вследствие этого весь религиозный акт перерождается: Религия принимает волюнтаристический характер. Слагается воззрение, согласно которому вера зависит от воли, а маловерие, иноверие и неверие оказываются волевыми грехами или преступлениями.

Неверы и иноверцы — это такие люди, которые слабы или порочны волей: Поэтому их воле надо помочь внешней карой, тюрьмой или пыткой, или же, в случае безнадежности надо совсем погасить их личную волю в ее земном существовании казнить их. Так возникла идея иноверия, как религиозного преступления: Волевое начало древне-языческого Рима и его права сумело утвердить себя в римском христианстве и подавить подлинный акт христианского сердца и созерцания.

Настоящий — живой, творческий, искренний и цельный — религиозный опыт нельзя построить принуждением; а принуждение и составляет в конечном счете практическую санкцию и историческую сущность гетерономии. Нельзя построить его и на угрозе; а гетерономная религия начинает именно с угрозы, чтобы закончить принуждением и казнью. Религия есть свободное цветение личного духа. Это есть невынужденное, добровольное обращение к Богу. Самое драгоценное в этом обращении состоит в живой цельной потребности индивидуального человека — убедиться в бытии Божием, узреть Бога и предаться Ему.

В этом сущность всякой духовности и всякой религиозности. Нет этого — и нет главного; и все вырождается и распадается. Гетерономно верующий не обратился к Богу. Гетерономно добродетельственный — может быть прямо противен Господу.

Божие цветет в людях только Само, только в них самих, в свободе их сердца. Все это нарушается угрозой. Там, где угроза, там предвидится недостаток доброй воли и духовной потребности и этот предвидимый недостаток загодя начинает восполняться тем, чем он восполнен быть не может.

Занесенная для казни рука не пробудит добрую волю; перспектива наказания не вызовет живой потребности в Боге. Там, где угроза, там кончается доверие к угрожаемому; мало того: Где угроза, там путь к Богу затруднен или совсем прегражден.

Ибо спазма страха не ведет к Богу, а уводит от Бога. Но религия есть не дело воли, а дело сердца и созерцания. В религии необходимо считаться с самого начала с существованием несчастных, еще не нашедших в себе любви к Богу и верного созерцания Его совершенства. Поэтому в религии не надо стремиться с самого начала к тому, чтобы исключить всяческое неправоверие и всякую ересь… Напротив: Неизбежны шатания, уклонения и сомнения; более того: И, предвидя все это, надо готовить такую подлинность любви, такую силу искреннего доказательства, такую убедительную ясность в показывании Бога и такую наглядность своего собственного пребывания в Нем, которая исключает самую идею угрозы и принуждения.

Гетерономия в религии покоится в конечном счете на малой и скудной религиозности самого проповедника. Он грозит потому, что не верит в Божию стихию, огнедышащую в каждом истинно-религиозном акте, не верит в ее силу, в ее свет, в ее конечную победу.

Он грозит потому, что не верит в свободу и в любовь, как основы религиозности, а не верит он в них потому, что его собственная вера не возникла из свободы и не состоит в любви.

Он грозит потому, что он хочет не религиозной очевидности в свободных сердцах людей, а своего торжества, своего авторитета, своей власти. Ему важно отсутствие непокорных внешних доказательств, а этого можно достичь и угрозой. Поэтому гетерономия в религии есть обличение и приговор для того, кто ее вводит: Невозможно подвигать людей к Богу угрозами и принуждением.

Это признавалось и исповедовалось в православной России. Еще в году московский митрополит Макарий писал в наставлении первому казанскому архиепископу Гурию о проповеди среди татар: Но католический запад думал об этом совсем иначе: В его намерения прямо входит — не только пресечение шатости, малоумия и слепоты, но и закрепощение верно-верующих силой угрозы.

Угроза распространялась и на неверных, и на верных; и притом из поколения в поколение. Религиозный террор водворял везде готовность к лицемерию и убивал подлинную религиозность. И можно ли удивляться, что из всей этой многосотлетней практики католического христианства возник, наконец, современный религиозный кризис? История европейской культуры есть история ее борьбы за свободную веру, ныне заканчивающейся выходом в свободное неверие и в тираническое безбожие… И живым символом этой эволюции является средневековая трагедия сожигаемого невера.

А сердце его молчало потому, что его мучители и казнители не умели разбудить и осчастливить его Божией благодатью. Религиозная вера предполагает, прежде всего, духовное внимание: Дух имеет свой опыт, вынашиваемый особыми внутренними актами человека. Этот опыт требует от нас особой культуры и за то дает нам свою достоверность и очевидность, которая может и не согласоваться с мнимой достоверностью лично душевного происхождения и с шаткоусловной очевидностью чувственных вещей И вот, доверие к этой духовной достоверности и к этой духовной очевидности и есть то, с чего начинается религиозная вера.

Человек, лишенный духовного опыта или не считающийся с ним, не будет иметь веры Человек, имеющий духовный опыт, но не дошедший в нем до настоящей достоверности и очевидности, — увязнет в рассудочных сомнениях и не дойдет до веры.

Итак, для веры необходима духовная очевидность. Вот что разумеет Марк Подвижник , когда пишет: Тогда он начнет доверять духовному опыту и этим Предметам — преимущественно перед другими источниками недуховного опыта и вера его приобретет настоящую силу. Именно это и происходит с современным человечеством: И эта своеобразная безрелигиозность религиозно-сопричисленных людей все меньше тревожит нас.

А это свидетельствует о глубине переживаемого нами духовного и религиозного кризиса. Надо вернуться сначала умственным взором, а потом непременно!

Они веровали иначе, потому что иначе любили , иначе созерцали , иначе видели , по-иному молились , иначе вкладывались волей , не так мыслили и не так строили свою жизнь. Их верование было прежде всего цельно: Кто вчувствуется и вдумается в это, тот поймет, что цельность веры есть аксиома подлинного религиозного опыта; и, раз постигнув эту аксиому, он поставит перед собой вопрос: Разрешить этот вопрос и пытается мое исследование, задуманное и начатое еще в году.

Обретая и выговаривая аксиомы религиозного опыта, я с самого начала убедился в том, что я не могу и не должен идти индуктивным путем, т. Я убедился в том, что мне пришлось бы считаться с длинным рядом человеческих предрассудков, суеверий, страхов, блужданий и заблуждений, с явлениями страстной слепоты, неистовости и противорелигиозной магии, с больными состояниями область религиозной теопатии и патологии и с уродствами души область религиозной тератологии , т. Поняв это, я не отказался от индукции совсем, но ограничил ее объем и поставил ей духовно-интуитивное , т.

Я ограничил ее объем не произвольно-формулированным отвлеченным понятием, что привело бы мое исследование на дедуктивные пути; но требованием духовности от человеческой религии, ибо духовность есть одна из основных аксиом религиозного опыта.

Если бы исследовать при свете этого закона всю историю человеческих религий, то многое предстало бы в новом свете и в потрясающем душу виде. Итак, строение истинной религиозности в ее великих образцах было иным. Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо вчувствоваться в религиозные акты основоположников и попытаться формулировать их аксиоматические основы. И понятно, что я, рожденный и вскормленный православным христианством, вступил со своей стороны именно на этот путь.

Этим определилась задача моего исследования: Вступить в Лабиринт У меня уже есть код скидки. Здесь будут храниться ваши отложенные товары. Вы сможете собирать коллекции книг, а мы предупредим, когда отсутствующие товары снова появятся в наличии! Вступить в Лабиринт У меня уже есть аккаунт.

Ваша корзина невероятно пуста. Не знаете, что почитать? Здесь наша редакция собирает для вас лучшие книги и важные события. Сумма без скидки 0 р.

Вы экономите 0 р. Пять детских книг в классной сумке. Забирайте заказы без лишнего ожидания. Аннотация к книге "Аксиомы религиозного опыта. Том 1" Эта книга-исследование посвящена пневматической антологии - учению о личном духовном состоянии верующего.

Отложить Мы сообщим вам о поступлении! Иллюстрации к книге Иван Ильин - Аксиомы религиозного опыта. Рецензии и отзывы на книгу Аксиомы религиозного опыта. Новые рецензии Дата Рейтинг Атанова Наталья Автор рецензии покупал эту книгу в Лабиринте. Все отзывы и рецензии 2. Молитвослов учебный для начинающих с переводом на современный русский язык 1 рец.

Православный молитвослов для мирян полный по уставу Церкви 9 рец. Жития новомучеников и исповедников Церкви Русской. Крупный шрифт 1 фото. О грехе сквернословия 1 фото. О помыслах добрых и злых 1 фото. Время мудрых, счастливых и немного святых 3 рец. Книги протоиерея Андрея Ткачева.

Инесса 0 комментариев 21.12.2014