У нас вы можете скачать книгу Прогулки по риму стендаль в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Распечатал письмо, в котором мне разрешается четырехмесячный отпуск. Радость, доходящая до сердцебиения. Какой я еще безумец в свои двадцать шесть лет!

Итак, я увижу прекрасную Италию! Однако стараюсь не попадаться на глаза министру: Я даже готов к тому, что по возвращении месяца два со мной будут холодны. Но мысль о путешествии доставляет мне такую радость! И кто знает, просуществует ли мир еще три недели? Для сердца — ничего. Северный ветер портит мне все удовольствие. Шварцвальд вполне оправдывает свое название: Темная зелень елей хорошо выделяется на ослепительной белизне снега.

Но со времен московского похода вид снега не доставляет мне никакого удовольствия. Когда я пришел, гостиная этой знаменитой певицы набита была посланниками и пестрела орденскими лентами всех цветов; и от меньшего голова пошла бы кругом. Король истинно любезный человек.

Вчера, в воскресенье, госпожа Каталани, особа очень набожная, отправилась в придворную церковь, где и завладела довольно бесцеремонно небольшой огороженной площадкой на хорах, предназначенной для дочерей его величества. Один камергер, в ужасе от подобной дерзости, направился к певице, желая ей указать на ее оплошность, но был отброшен с большими потерями.

Она заявила ему, что немало монархов оказывают ей честь своей дружбой и потому она считает себя вправе занимать это место и т. Король Максимилиан [7] отнесся к этому делу, как человек, двадцать лет прослуживший полковником французской армии. При многих других дворах этой страны, где так неумолимо соблюдается этикет, подобное безрассудство легко могло бы привести госпожу Каталани в кутузку.

Прибыл сюда в семь вечера, изнемогая от усталости. Но путешествие дало себя знать. Мои утомленные органы чувств оказались неспособными вкушать наслаждение.

Стендаль писатель и, как бы мы сказали теперь — искусствовед, действительно, Рим и знал, и любил, и много в нем жил. В этом смысле француз Стендаль мало чем отличается от русского Иванова или Гоголя, которые тоже жили в Риме подолгу и любили его. В Риме жил и епископ Порфирий Успенский, который тоже оставил нам целую книгу, посвященную древним православным святыням Рима, то есть тем святыням Рима, история которых восходит к первому тысячелетию и связана с неразделенной церковью, которую часто называют православной и, наверное, справедливо.

Во всяком случае, в те времена церковь византийская константинопольская находилась в полном общении с церковью Рима, и поэтому можно говорить о едином христианском Риме первого тысячелетия.

Да, действительно, Рим в какой-то мере это родина современного искусства, хотя в первую очередь, конечно, мы не можем не думать о Риме, как о том городе, в котором заканчивается путь святых апостолов Петра и Павла. Мы не можем не думать о Риме как о том городе, в котором оба они приняли мученическую смерть и стали у истоков истории церкви Христовой, мы не можем не думать о Риме, как о городе древних мучеников первых веков, как о городе свидетельства об истинности веры нашей.

Почему я решил начать наш разговор о Риме именно с книги Стендаля - он оставил нам очень живые, очень яркие зарисовки Рима, сделанные им в первой четверти 19 века, потому что год, август — это самое начало второй четверти 19 века. Это эпоха, которая отделена от нашей ю годами. Итак, вернемся к тому описанию вечера в Риме, когда, сидя за письменным столом, писатель бросает взор в окно и видит на горизонте купол святого Петра. Действительно, купол храма св.

Петра, он каким-то образом виден практически отовсюду, где бы вы ни находились, в какой части Рима вы бы ни оказались, он всегда будет где-то на горизонте. Что может быть оригинальнее, говорит в другом месте своих записок Стендаль, вида мальтийской приории высящейся на западной вершине Авентинского холма, спускающегося к Тибру крутым обрывом.

Это связано и с русской историей, потому что на рубеже веков гроссмейстером мальтийского ордена был выбран российский император Павел I, но вспомнил я об этом месте не в связи с императором Павлом, а совсем по другой причине. Когда походишь к этому комплексу зданий, где находится мальтийский орден, то, если кто-то из ваших спутников хорошо знает Рим, он обязательно посоветует вам подойти к темным чугунным воротам мальтийского дома и заглянуть в замочную скважину.

В замочной скважине вы увидите аллею, усаженную высокими деревьями и в конце аллеи как в окошке купол собора св. Смотря туда, через эти ворота, вы как на открытке видите панораму Рима, видите как раз то, о чем рассказывает Стендаль в своей книге. Рим - удивительный город по той причине, что в нем каким-то образом в единое целое связана древняя история, начиная с эпохи царей, которые правили Римом 17 веков тому назад, история эпохи Цезаря и Цицерона и великих римских поэтов - первые века христианства, Средневековье и Возрождение, и, наконец, 17,18,19 века, й нынешний и уже й век — все это время связано воедино.

В Афинах античная история существует сама по себе на Акрополе и там, где находятся развалины храма Зевса Олимпийского. Кажется, этими и еще несколькими другими местами ограничены античные Афины, они живут своей музейной жизнью как-то не имеющей никакого отношения к жизни всего остального города.

Это несколько храмов, маленьких византийских храмов в центре города и на этом заканчивается Средневековье столицы современной Греции. Остальная часть города принадлежит 19 и 20 векам. В Риме этой картины вы не найдете. Здесь все периоды истории связаны в какой-то единый узел, узел, который невозможно развязать. Здесь и античность, здесь и эпоха первохристианской истории, здесь и Возрождение, и новое время тоже.

Куда же идти, начиная прогулки по Риму? Что советует нам Стендаль и куда он нас отправляет? Начните свое путешествие с Колизея. Но только не позволяйте отравлять себя какими-то чужими мнениями, не покупайте никаких книг.

Возраст любознательности и учености и без того скоро сменит возраст чувств. Стендаль, Гоголь и др. Виконт де Шатобриан в ближайшее время соорудит ему гробницу.

Из этой приходской церкви нас прогнал очень дурной запах. Количество древних памятников, уничтоженных папами или их племянниками, очень велико. В последние несколько лет уже стыдятся этого, и авторы путеводителей получили приказание не упоминать об этом. Только в силу этой любви они, вступив на престол, воздвигали столько великолепных памятников.

Мы осматриваем палаццо Фьяно, построенное около года на развалинах дворца Домициана. В Риме нужно проводить время, если это возможно, так: Люди, не лишенные души, сошли бы с ума, если бы они все время оставались одни. Невежливость итальянских ученых в дискуссиях, которые они ведут между собою, необычайна; они называют друг друга дураками, негодяями и даже stivali.

Почти вся римская буржуазия носила духовную одежду. Если какой-нибудь аптекарь вместе со своей женой и детьми не был одет в костюм аббата, то его сосед-кардинал, пожалуй, перестал бы покупать у него лекарства.

Этот костюм стоил очень дешево и пользовался всеобщим уважением, так как под ним мог скрываться человек всемогущий,— вот преимущество отсутствия орденов. Таким образом, в Риме можно было видеть только черные одежды. В Риме было столько же дворов, сколько кардиналов. Если кардинал становится папой, то его врач делается папским врачом, а племянник кардинала — князем. Этот выигрышный лотерейный билет составляет счастье всего дома, от мала до велика. В году постоянно повторяли, что патрон — это человек, который раз в восемь лет кладет руку в шапку, чтобы вытащить черный билет, который находится там с тридцатью девятью белыми билетами, причем этот черный билет дает престол.

Я даю перевод римской фразы. Здесь народ постоянно занят лотереей, азартной игрой, а папа правит не больше семи или восьми лет. Каждый день в Риме говорят о болезнях правящего папы. Это разговор жестокий, мрачный, на меня он наводит тоску. Приводят даже всякие хирургические подробности. Петр, народ думал, что, если папа опровергнет пословицу, Рим будет разрушен землетрясением.

Глубокая безнравственность, царившая в священной коллегии в году, понемногу исчезла, а вместе с ней исчезло и остроумие. В Риме, как и всюду на свете, глупцы либо правят, либо терроризируют тех, кто правит. Таков закон всех реставраций. Подумайте о том, какая осторожность должна была господствовать в стране, где двор — самый деспотический, но зато самый осторожный и всячески избегающий насилий — был окружен тридцатью другими дворами, по меньшей мере столь же осторожными!

Представьте себе, как должен был себя вести какой-нибудь придворный кардинала Маттеи, например, у которого было только шесть придворных,— какую угодливость должен был он проявлять!

Чем умнее был кардинал, тем меньше свободы было у придворного. Единственной наградой этого несчастного было то, что семья окружала его уважением и заботами в течение тех немногих часов, которые он проводил с нею. В этом причина римской вежливости и осторожности, в этом также причина истинной политики. Никогда французское воображение не сможет представить себе той невероятной заботливости, которою влиятельный священник окружен в своей семье.

У нас некоторые услуги даже самый любящий родственник предоставляет исполнять лакею. Так как в Риме молодые люди из буржуазных семей лишены возможности сделать обычным образом какую-либо карьеру, то молодежь эту в восемнадцатилетнем возрасте, когда нужно выбрать себе положение в обществе, ждут четыре или пять лет огорчений, тревог и страданий.

Какой-нибудь fratone влиятельный монах-интриган одним своим словом может извлечь молодого человека из этого ада и дать ему местечко с жалованьем в шесть скудо в месяц тридцать два франка. Тогда воображение молодого римлянина успокаивается: Заметьте, что Рим более провинциален, чем Дижон или Амьен,— там не все говорят, но там все знают.

В Риме до сих пор говорят о кардинале де Бернисе; воспоминания эти самые прочные из всех, сохраняющихся еще у старожилов. Дело в том, что этот кардинал был щедр и вежлив, а это все, что частное лицо может заметить в вельможе, если тот достаточно осторожен.

Мемуары Мармонтеля и Дюкло подскажут вам, что представлял собой в действительности кардинал де Бернис, а мемуары Казановы сообщат о том, что интересовало его в Италии. Кардинал де Бернис ужинает вместе с Казановой в Венеции и отбивает у него его любовницу; любопытно, как он это проделал.

В Риме кардинал де Бернис был фигурой героической; каждый день он давал роскошный обед и раз в неделю принимал у себя. У г-на де Байяно, аудитора Роты судьи в трибунале Роты по французским делам , была самая приятная conversazione 14 в Риме: Представьте себе, что за всей этой комфортабельной роскошью следил сам хозяин дома, человек остроумный и страстно любивший обязанности хозяина. Революция все это упразднила. Он никогда не принимал у себя; если он шел молиться в церковь, находившуюся поблизости от дома кардинала Феша, то на него тотчас же делали донос французскому послу г-ну де Блакасу.

Чего бы только не достиг в Италии умный посол, если бы он мог раздавать заслуживающим того лицам на пятьдесят тысяч франков пенсий и два крестика в год! В случае войны эти пятьдесят тысяч франков сберегли бы дому Бурбонов миллионы. Но для этого следовало бы посылать сюда умных людей, а таких боятся. В Риме можно приобрести влияние, только учредив субсидии, как во Французском театре, то есть десять пенсий по двенадцать тысяч франков и тридцать пенсий по шесть тысяч франков.

Авансы следовало бы выдавать по указаниям министра иностранных дел, который получал бы сведения от посла; вообще следовало бы придерживаться старшинства; нужно было бы установить одну пенсию в сорок тысяч франков. В году, продолжал наш аббат, кардиналы и римские князья не могли прийти в себя от удивления, видя, как два здравомыслящих человека, г-да де Бернис и Байяно, крупно выигравшие в лотерее счастья, тратили столько труда, угощая обедами публику. Князь Антонио Боргезе, немножко завидовавший им, говорил: Какой-нибудь князь или кардинал обедал дома один, потом шел к своей любовнице и тратил огромные суммы на постройку дворца или реставрацию церкви, которая давала ему титул см.

Нынешние кардиналы ничего не строят, потому что они бедны; трое или четверо из них, может быть, имеюn любовниц — особ почтенных и зрелого возраста; остальным двенадцати или пятнадцати удается, соблюдая чрезвычайную осторожность, скрывать свои мимолетные увлечения. История трех приданых, полученных в этом году красавицей Чекиной, нашей соседкой. Вот две клячи рысцой везут но улице карету, выкрашенную в красный цвет.

Два жалких лакея, одетых в грязные светло-зеленые ливреи, стоят на запятках. Один из них держит в руках красный мешок. Когда карета проезжает мимо кордегардии, часовой испускает громкий крик, и солдаты, сидящие перед дверью, не торопясь поднимаются и идут за своими ружьями; когда они выстраиваются, клячи уже увезли старую карету за двадцать шагов, и солдаты снова садятся.

Если взор ваш проникнет внутрь кареты, вы увидите там деревенского кюре болезненного вида. Лишь десять или двенадцать кардиналов имеют важную физиономию толстого и грубого префекта, катающегося после обеда по городу.

Невежество этих господ во всем, что касается управления, такое же, что и в году, то есть ни с чем не сравнимо. Но теперь оно поражает еще больше, потому что история сделала шаг вперед. В молодости теперешние кардиналы, которых Наполеон держал в угнетении, не тратили времени на интриги у княгини Санта-Кроче или у г-жи Браски.

Поэтому не надейтесь найти при папском дворе тонкость и житейское искусство, которыми блистали коллеги кардинала де Берниса. Двое или трое из них, может быть, не лишены ума, что их очень стесняет. По их мнению, между Боссюэ и Вольтером разница небольшая, и они больше ненавидят Боссюэ, которого считают ренегатом.

Хотите знать, что представлял собою кардинал в году? Вам скажет это Дюкло — бретонец, который говорил о Вольтере и Даламбере: Потому-то он и получил дворянство и на двадцать тысяч франков доходных мест. Австрийская партия в Риме устроила нечто вроде триумфа. Взяли двенадцатилетнего мальчика, сына одного художника, по имени Леандр, очень хорошенького, нарядили его в какие-то тряпки, и он влез на плечи к одному facchino 17 , который стал носить его по улицам. Его сопровождала толпа, кричавшая: Это маскарадное шествие сперва прошло перед дворцом де Ларошфуко, французского представителя, и остановилось под его окнами; толпа удвоила крики радости.

Кардинал отлично понял, что толпа кричала не для того, чтобы оказать ему честь; однако, зная, как нужно поступать с чернью, он вышел на балкон и приказал бросить несколько пригоршней монет.

Чернь тотчас же бросилась искать их, крича: Возбужденная успехом своей наглости, толпа оборванцев направилась дальше; она вышла на Пьяцца ди Спанья и, остановившись перед дворцом кардинала Аквавивы, хотела сыграть с ним такую же штуку.

Кардинал вышел на балкон. В то же мгновение из закрытых решетками окон дворца раздалось два десятка ружейных выстрелов, уложивших на месте или ранивших столько же человек; в числе убитых оказался и бедный ребенок.

Шествие тотчас же рассеялось, но вскоре римский народ стал собираться кучками: Перед дворцом поставили четыре пушки, заряженные картечью. Народ, стекавшийся на Пьяцца ди Спанья, испугался; толпа разошлась, выражая свою ярость проклятиями по адресу кардинала. Римский народ решил проникнуть по трубе для стока нечистот под дворец кардинала Аквавивы и взорвать его порохом.

Главарь заговора был каменщик по имени маэстро Джакомо, человек с головой. Кардинал, испытывавший некоторое беспокойство, имел в городе шпионов. К нему привели Джакомо, которому кардинал рассказал, что его люди стреляли в народ вследствие рокового недоразумения, так как они получили приказ стрелять в воздух. Джакомо нисколько не скрывал, что он хотел взорвать палаццо ди Спанья, так как отлично знал, что его призвали сюда из-за этого.

Свидетели, может быть, были спрятаны в кабинете кардинала за занавесками. Все, чего можно было от него добиться после очень долгих переговоров,— это обещания, что он никогда ничего не сделает лично против кардинала. После этого решительного поступка кардинала Аквавиву стали в Риме уважать еще больше, а он сумел тем или иным путем избавиться от людей, внушавших ему опасения. Что же касается его политического поведения, то президент де Брос чудесно рассказывает о его поведении на конклаве года.

К старости мирские страсти его улеглись, но осталась боязнь ада, и кардинал Аквавива хотел принести всенародное покаяние, рассказав о спасительных подвигах, которыми была полна его жизнь, но священная коллегия воспротивилась этому так же, как воспротивилась она покаянию кардинала де Ретца.

Не знаю, что бы сейчас сделали с кардиналом, который приказал застрелиnь какого-нибудь наглеца. Может быть, он был бы вынужден удалиться на год в очаровательный монастырь Кава, поблизости от Неаполя. Слуга, стрелявший из ружья, был бы осужден на вечную каторгу, а через полгода получил бы возможность бежать. Вольтер — преемник Лютера. Самое ненавистное в Риме — книга, подобная той, которую вы держите сейчас в руках.

Зато большим покровительством пользуется ученый, который занимается только этрусскими вазами и приезжает в Рим, покрытый ленточками своего правительства; все же не следует открыто проявлять свою ненависть к просвещению. Некоторые кардиналы не перестают насмехаться над беднягой-путешественником, блуждающим по свету на свои собственные деньги, и радуются притеснениям, которым его подвергают консулы и жандармы. Один из них говорил посланнику N.: Поль, слышавший это, вмешался в разговор и сообщил, что он был избирателем; он воспользовался этим случаем, чтобы рассказать присутствующим про избирательный закон, деятельность Палаты депутатов, петиции против кюре, отказывающих в причастии, постановление судов против contrafatti 18 , и т.

Вскоре вокруг него собрался целый кружок человек в тридцать, среди которых нашлись три любопытствующих кардинала и два других, полных негодования и stizza Месть Поля была полной. Счастлив человек, который среди этого насмешливого народа умеет посмеяться и хладнокровно применит насмешку!

Этот разговор о гласности, которая преследует всех одинаково за мелкие грешки, разговор, происходивший вдобавок в присутствии враждебно настроенных кардиналов, показался римскому лукавству прелестным. Поль стал знаменитостью; в клубах все хотят познакомиться с ним. Вещь, которая меня раздражает в Риме,— это запах гнилой капусты, отравляющий великолепную улицу Корсо. Вчера, в то время как я ел мороженое перед дверьми кафе Русполи, я увидел, как в церковь Сан-Лоренцо-ин-Лучина, окруженную домами, как церковь св.

Роха в Париже, внесли три гроба. За один сегодняшний день состоялось двенадцать похорон. Тела хоронятся в маленьком внутреннем дворе церкви, а сегодня как раз дует очень жаркий и влажный сирокко. Мысль об этом — уж не знаю, основательно или нет — еще более увеличивает отвращение, вызываемое во мне уличным зловонием и дурным правительством этой страны. К предложению устроить кладбище за городской чертой отнеслись бы как к ужасному кощунству; даже кардинал Консальви не рискнул сделать его.

В Болонье, где правительство Наполеона перенесло кладбище за пол-лье от города, мысль снова устроить кладбище в центре жилой части города в году, после падения власти французов, вызвала бы ужас. Из этого вы видите, насколько ослабели лучи цивилизации, пройдя расстояние от Болоньи сюда семьдесят лье.

Мы часто заходим в маленькие церковки, построенные около года, до эпохи окончательного крушения язычества, или же в IX веке, в самый варварский период средневековья. Могли ли бы мы поверить этому четырнадцать месяцев назад? Средневековые христианские древности в Риме производят на нас чарующее впечатление, хотя часто в них нет ничего прекрасного. Прекрасны лишь характеры некоторых людей, живших в Риме около года. Воздвигнутые ими бесформенные стены живо напоминают нам о них.

В продолжение всего средневековья германский император назначал пап. Но папа, в свою очередь, короновал императора. Из этих двух важных персон побеждала та, у которой было больше силы воли и хитрости. Полуученые всегда требуют, чтобы человек года был так же мягок и разумен, как богатый финансист, к которому они идут на обед.

В году люди соображали не так быстро, как в м; самые ясные вещи они понимали лишь после нескольких месяцев размышлений. Зато постоянные опасности придавали большинству людей огромную силу характера.

В году министр, впавший в немилость, достаточно наказан тем, что его отправляют в палату пэров. Эти столь близкие нам примеры не мешают либеральному писателю, пишущему историю пап, возмущаться ужасающей жестокостью какого-нибудь папы Х века, который приказывал убить своего соперника.

Первым действующим лицом многочисленных священнических трагедий, театром которых были средневековые римские улицы, является папа Формоз; он был епископом Порто и начал свою деятельность заговором, имевшим целью предать родину иноземцам. Формоз хотел отдать Рим во власть сарацин.

За него стояли аристократия и люди выдающегося ума; он изгнал противную партию в тот момент, когда она готова была совершить помазание избранного ею папы.

Поищите подробностей у Лиутпранда. Они очень живописны, но здесь они заняли бы слишком много места. Этот папа велел вырыть труп папы Формоза , облачил его в одежды первосвященника и, посадив в собрании епископов, спросил его, как, тщеславный, дерзнул он на такое дело — занять римский престол, оставив свое епископское кресло в Порто.

Формоз, не желавший отвечать, был осужден, с трупа его совлекли одежды, в которые он был облачен, отрубили ему три пальца правой руки и затем бросили в Тибр.

Лиутпранд добавляет, что рыбаки выловили его. Когда они внесли изуродованные останки бывшего папы в храм св. Петра, образы святых почтительно склонились перед несчастным первосвященником.

Христофор, капеллан этого последнего, не дал ему долго наслаждаться своим саном. В году Христофор заключил папу в тюрьму и сам воссел на престол. Сергий, при поддержке солдат маркиза Адальберта, без труда прогнал Христофора и спокойно правил в продолжение семи лет. Римом управляла женщина, и управляла хорошо. Теодора принадлежала к одной из самых могущественных и самых богатых римских фамилий.

Она была умна и имела твердый характер; ее можно упрекнуть только в том, что она страстно любила своих любовников. Марозия, любовница папы Сергия, была ее дочерью. Теодора влюбилась в молодого священника по имени Иоанн, которого архиепископ Равенны отправил в Рим защищать интересы своей епархии. Она назначила его епископом Болоньи, а вскоре затем архиепископом Равенны.

Наконец, не выдержав разлуки, она воспользовалась своим влиянием на самых могущественных людей Рима и вернула Иоанна к себе, сделав его папой. Марозия захватила крепость Адриана, часто овладевала верховной властью в Риме и впоследствии избрала себе супругом Гвидо, герцога Тосканского. Папа не мог сопротивляться герцогу и его жене.

В году они убили брата несчастного Иоанна, а его самого заключили в тюрьму; вскоре он умер там, задушенный подушками. Она потеряла своего супруга, а так как ей нужен был муж военный, то она избрала на место первого мужа своего деверя Гуго, короля Италии, единоутробного брата герцога Тосканского.

Король Гуго глубоко оскорбил сына своей жены, Альбериха. Альберих, который имел звание патриция, правил Римом. Он сделал папой своего придворного священника.

В году он оставил герцогство Римское в наследство своему сыну Октавиану. Однако он пользовался этим именем только при отправлении своих духовных обязанностей. Они говорили, что все красивые женщины Рима принуждены были бежать со своей родины, чтобы не подвергнуться насилию, которое испытало уже столько женщин, вдов и девиц.

Они добавляли, что Латеранский дворец, некогда бывший убежищем святых, стал местом разврата, где Иоанн содержал, вместе с другими женщинами веселых нравов, в качестве собственной своей супруги сестру наложницы своего отца. Оттон ответил этим разгневанным горожанам: Его посланник сказал императору, что юношеский пыл действительно толкнул его на кое-какие ребячества, но что теперь он исправится. Оттон двинулся на Рим.

Адальберт и папа бежали, что привело доброго императора в великое смущение. Его поведение по отношению к папе, главе верующих, могло поссорить его с собственными его подданными. Он не придумал ничего лучшего, как созвать великий собор в базилике св.

На этом соборе присутствовало много саксонских, французских, тосканских, лигурийских епископов и бесконечное количество прелатов и синьоров. Оттон попросил совета у собрания. Кардинал Петр утверждал, что он видел, как папа совершал мессу, не причастившись. Кардинал Иоанн упрекал его в том, что он рукоположил диакона в хлеву; другие кардиналы прибавили, что он продавал сан епископа, и называли помазанного папой епископа, которому было только десять лет от роду. Потом стали перечислять скандальные прелюбодеяния первосвященника и его кощунства.

Рассказывали об убийстве одного кардинала, которого папа приказал искалечить и который умер во время операции. В средние века воин облачается в свои латы, прелат — в свое лицемерие, то есть в свою власть над народом.

Они легко могли бы поменяться ролями; что бы ни говорил Вольтер и все ребячливые историки, один нисколько не хуже другого.

Епископы, священники, диаконы и народ клятвенно подтвердили правдивость всего того, что в нем заключалось, и заявили, что они готовы обречь себя вечным мукам, если сказали хоть малейшую неправду.

После торжественного совещания собор попросил императора вызвать папу на суд. Оттон, опасаясь глупости своих немецких подданных, хотел проявить кротость. В заключение он просил его святейшество явиться на собор, чтобы оправдаться перед епископами.

Эти последние также писали папе. Все участники собора много смеялись по этому поводу. Наконец, после многих забавных происшествий, которые слишком долго было бы здесь рассказывать, отцы избрали папой Льва, протоскритария города Рима. Кардинал Бароний и все историки, ожидавшие от римской курии повышения, были полны необычайного гнева против этого собора и против избранного им папы. Однако все это было вполне справедливо и даже вполне законно. Оттон, не желая слишком обременять Рим, имел неосторожность часть своих немецких войск отослать домой.

Последний отметил свое возвращение в Рим жестокостями, которые обычно совершались при таких обстоятельствах.

Он прибыл к императору Оттону, который пришел в негодование. Армия Оттона подступила к Риму и начала осаду. Бенедикт взошел на стену и показался немецким солдатам, но те стали издеваться над ним. Пленный папа был отведен в Латеранский дворец. Кардинал, посланный к нему собором, спросил его, как он смел завладеть престолом св.

Петра, когда жив был еще папа Лев. Добрый император Оттон не мог удержаться от слез при этом зрелище и настоятельно просил, чтобы Бенедикту не причиняли никакого зла. Удивительнее всего то, что Бенедикт, также растроганный такой добротою, бросился к ногам императора и папы Льва и, признав свою вину, снял с себя папские облачения и передал их папе. Новые времена, украшающие громкими фразами малейшие церемонии, не могут рассказать ничего равного этой трогательной сцене.

Император Оттон покинул Италию, и снова начались смуты. Этот папа относился к римским вельможам с таким высокомерием, что они составили против него заговор, схватили его и отправили пленником в Кампанью. При этом известии добрый Оттон потерял терпение, вновь двинулся в Италию, и хотя римляне при его приближении опять посадили папу на престол, он все же повесил тринадцать вождей враждебной партии.

Кардинал Бонифаций захватил папу в плен, задушил его в темнице и сам сделался папой. После одного года правления Бонифаций увидел, что дальше так продолжаться не может, и бежал в Константинополь, захватив сокровища ватиканской базилики. После смерти этого папы Бонифаций покинул Константинополь, чтобы снова попытать счастья в Риме. Вскоре после этого Бонифаций погиб; тело его, избитое прутьями и пронзенное ножами, народ проволок перед статуей Марка Аврелия. Совершенно очевидно, что выборы государя были для этого варварского века явлением, требовавшим слишком большого разума.

В римских распрях воспиталась одна из самых оригинальных и благородных натyp, о которых может рассказать современная история. Молодой Кресценций был воодушевлен страстной любовью к свободе; но, как жирондисты во время нашей революции и как Риего в Испании, он был слишком хорошего мнения о народе. В то время, до которого мы дошли в нашем повествовании, в году, Кресценций пользовался в Риме большим влиянием. Все историки клеветали на этого великого человека: Кресценций хотел, чтобы папа был только римским епископом; сквозь клевету историков можно угадать, что он имел намерение восстановить древние гражданские должности римской республики.

Но, чтобы управлять людьми, жившими в то время в Риме, людьми грубыми, жадными до золота и власти, нужна была только одна должность — диктатора. Прибытие Оттона с его войском разрушило бы дело свободы. Консул Кресценций примирился с папой, который, к счастью, обладал только одной страстью — к деньгам. Несмотря на все усилия Кресценция, Оттон двинулся на Рим.

Он готовился вступить в него, когда ему сообщили о смерти папы Иоанна. Он принудил римлян избрать папой Брунона, своего племянника, которому в то время было двадцать четыре года.

Но молодой папа, боясь сторонников Кресценция, отменил второй пункт этого приговора. Тем не менее все планы великодушного человека, мечтавшего о свободе, были разрушены восшествием на престол св. Петра правителя, который имел в своем полном распоряжении немецких солдат. У Кресценция был только один выход: Но римлянам не хватало храбрости.

Они были легкомысленны и любили новизну. У константинопольских греков не было ни возможности, ни желания поддержать правительство Кресценция. Как всегда, германский император двинулся на Рим со своим собственным папой.

Гремислав 4 комментариев 06.03.2015